Дитя упадка. Или кем мы стали?..

Бесполитик: Дитя упадка. Или кем мы стали?..
«Прекариат – дитя упадка
на протяжении последней четверти века исчезало и сегодня почти исчезло понятие профессии


Недавно повстречала приятельницу детства. Стали вспоминать, кто что и кто где. И оказалось вполне обычное, что никого сегодня не удивляет: ни один из наших друзей не работает по специальности. Даже не обязательно по специальности, полученной в вузе – просто хоть по какой-нибудь определённой специальности. Все где-то сидят, что-то делают, что и назвать-то затруднительно: кто торгует, кто в офисе… Почти невозможно вспомнить кого-то, кто делал что-то определённое в жизни, совершенствовался, становился мастером, приобретал известность в профессиональной среде, обрастал учениками – независимо от того, профессор ты или фрезеровщик. Такое было характерно для поколения наших родителей, а мы – те, что сегодня понемногу начинают выходить на пенсию, в своей жизни попробовали и того, и этого, иные даже изловчились заработали какие-то деньги, но профессионалами не стали. Кто стал – это редкость, исключение из исключений.

Кем мы стали? Никем

Да, наше поколение переехала пополам капиталистическая революция 91-года. До неё мы не успели сформироваться, а после – развалилась вся жизнь и пришлось как-то барахтаться.
Но вот что интересно: и поколение наших детей – ровно в таком же положении: и то, и это, одних высших образований у кого два, а у кого и все три, многие кандидаты каких-то там наук, а по существу – пшик. Перекати-поле. То, что в старину называлось «лицо без определённых занятий».
Любопытно, что и разницы-то особой между обладателями разных дипломов и тех, у кого их нет – как-то не наблюдается.
Не только у нас так — очень сходная картина в тех странах, с которых мы привыкли брать пример. Мои бывшие итальянские сослуживцы, а паче того – их дети, ровно в таком же положении. Какие-то обрывки работ: недолгие, неопределённые, невнятные, бесперспективные.
Оно и понятно: на протяжении последней четверти века исчезало и сегодня почти вовсе исчезло понятие профессии. Кто-то утратил свою профессию, кто-то – не приобрёл, в итоге все не профессионалы, а…- кто? Да так как-то… Для этого «так как как-то» даже слово придумано: прекариат. Слово склеено из двух: proletariat на precarious. По-английски это значит ненадежный, сомнительный, опасный, рискованный, шаткий, непрочный, случайный, нестабильный, неустойчивый.
Такие вот работнички – невнятные и ненадёжные. Вроде тех, о которых часто рассказывает мой сын, владелец маленького строительного бизнеса. Сначала они слёзно просят денег на проезд от места жительства, а получив – почасту исчезают, иногда прихватив что-нибудь из электроинструмента. Рассказывает сын в самых юмористических тонах, но дело-то серьёзное, не юмористическое.
Слово «прекариат» начали употреблять социологи ещё в 80-е годы ХХ века для самых неквалифицированных трудящихся, чьё социальное положение шатко и невнятно, вроде сезонных рабочих. Но с годами шаткость и невнятность расползлась и охватило собой почти что весь рынок труда.
Об этом явлении сейчас много говорят. Есть даже ставший почти классическим труд — Гай Стэндинг «Прекариат – новый опасный класс», опубликованный в 2011 г. (The Precariat: The New Dangerous Class).
«Пора осознать проблему мирового прекариата, и как можно скорее. В нем зреет недовольство и обеспокоенность», — пишет автор.
«Помимо незащищенности труда и незащищенности общественного дохода прекариату недостает самоидентификации на основе трудовой деятельности. Поступая на службу, эти люди занимают должности, менее перспективные в плане карьерного роста, без традиций социальной памяти, они не дают возможности почувствовать свою причастность к трудовому сообществу с устоявшейся практикой, этическими и поведенческими нормами, не дают чувства взаимной поддержки и товарищества».
«В 1960-е годы, — рассказывает Стэндинг, — типичный работник, выходящий на рынок труда в промышленно развитой стране, мог ожидать, что до наступления пенсионного возраста сменит четырех работодателей. В условиях того времени имело смысл отождествлять себя с фирмой, в которой он работал. В наши дни это было бы большой глупостью. Сейчас типичный работник – вероятнее всего, женщина – может рассчитывать на то, что сменит девять работодателей, прежде чем достигнет тридцатилетнего возраста. Такова степень изменений, которые несет с собой гибкость численности». Гибкость численности – это значит: чуть уменьшилась работа – увольняю, чуть увеличилась – нанимаю. Правда, никакого приличного работника так вот вдруг не наймёшь, ну зато дёшево и сердито.
По расчётам автора, четверть взрослого населения самых что ни наесть приличных стран относится к прекариату. Марин Ле Пен в своей недавней книжке «Во имя Франции» говорит, что одна треть работ, производимых во Франции, делаются силами таких вот трудящихся, что перебиваются на птичьих правах. И это не так уж много: в Южной Корее, есть данные, таких половина.
Прекарии страдают оттого, что Стэндинг называет «Четырьмя «A». Первая «А» — anxiety — тревога из-за неопределенности. Вторая «А» —alienation – отчуждение из-за необходимости заниматься не тем, чем хочется. Третья «А» — anomie– невозможность самоидентификации из-за разрыва социальных связей. Четвертая «А» —anger – злость — результат предыдущих трех «А».

Кто мы? Зачем мы?

Перво-наперво мастера агитпридумок говорят: так всё и должно быть. Профессия – это прошлый век. Даже детей в школе сегодня учат: ты должен быть готов к тому, что переменишь в жизни множество профессий. Сегодня полагается быть мобильным, динамичным, смело принимающим вызовы времени. Это в совке голимом восхваляли рабов системы, у которых было всего две записи в трудовой книжке: «Принят учителем школы № такой-то (слесарем-инструментальщиком п/я № такой-то) – уволен в связи с выходом на пенсию». Теперь не те времена! Сегодня человек постоянно стремится к лучшему, конкурирует, подстраивается под требования рынка. Едва поступил на работу – тут же начинай рассылать резюме во все концы в поисках нового места. Для писания резюме даже курсы особые есть; это, пожалуй, единственный профессиональный навык, которым обладает большинство современных работников. Какая ещё лояльность компании? Это прошлый век, отсталость. Сегодня человек постоянно должен находиться в поиске работы: это рынок, детка! Помню, в 90-е годы была широко распространена такая мудрость, которую выдавали за американскую и, следовательно, непререкаемую: работать в одном месте и по одному профилю больше четырёх лет нельзя. Иначе ты – лузер. За четыре года ты уже всё получил, что мог с данного места. Но четыре – это ещё ничего. Большинство трудящихся, которые нанимаются к нам в компанию, до этого работали на одном месте от полугода до полутора. (Впрочем, у нас они, по странности, задерживаются, что не совсем типично).
«Проповедь гибкости учит людей, что неизменность – враг гибкости. Опыт Просвещения говорит нам о том, что человек сам должен определять свою судьбу, а вовсе не Господь Бог и не силы природы. Прекариату говорят, что он должен соответствовать требованиям рынка и все время приспосабливаться.
Смещение в сторону временного труда – примета глобального капитализма», — пишет Стэндинг.
Рынок в руководящей картине мира – это некий абсолют, который не полагается обсуждать, а можно только лишь стремиться ему соответствовать. Кто соответствует — тому респект и уважуха; правда, чисто словесная. Современный мир вообще наладился решать свои проблемы словесно. Не смогли адаптировать мигрантов – объявили мультикультурализм. Не смогли решить проблемы негров – переименовали их в афроамериканцев. Всё, что есть, велено почитать нормальным и даже почтенным. Не соответствуешь новым трендам – значит, ты лузер. А лузерство полагается скрывать, как дурную болезнь.
В современном мире всё больше проблем решается словесно – переименованием неприятных явлений в приятные или хотя бы нейтральные.
Зато какие титулы создала глобальная рыночная экономика! Мелкого торговца, который от безнадёги завёл лоток между дверями крытого рынка, называют предпринимателем. Выбивалку накладных на складе – менеджером, а то и старшим менеджером. Интеллигентного бедолагу, перебивающегося рекламными статейками вперемешку с переводами невесть о чём – именуют иноземным словом «фрилансер». Многие занятия, которые в прежние времена были подработкой в свободное время, превратились в занятия единственные и в высшей степени ненадёжные. Например, в прежнее время некоторые преподаватели подрабатывали репетиторством, но всё-таки главным их делом было преподавание в школах и в вузах, с чем они связывали свою профессиональную и социальную идентичность. Теперь всё иначе. Теперь наметился своего рода «замкнутый цикл»: девушка долбит у репетитора английский, триумфально поступает в какой-нибудь лингвистический университет, пять лет там учит тот же английский, чтобы потом стать домашней долбилкой, потому что никакой внятной работы ей не светит.
У прекариата нет внятного самосознания и даже устойчивого самоощущения. Кто я? Каково моё место в жизни? Что я значу и значу ли я вообще что-нибудь, или я просто пыль, гонимая ветром? А может, я всё-таки современный амбициозный профи международного уровня: мне ведь переводик из Канады подкинули…. Все эти неловкие вопросы в большинстве случаев остаются без ответа. Вернее, хозяева дискурса дают на них утешительные ответы, слегка купирующие боль бессмыслия. Вроде таблетки анальгина при зубной боли.
А кому таблетка не помогает – пригодится примочка.

Бренд – примочка для самооценки

Бренд – это относительно долго живущая и хорошо узнаваемая марка товара. Но не только. Бренд – это ключевое слово эпохи. Сейчас говорят о создании личного бренда, т.е. бренда из себя самого. Проводятся семинары «Формирование личного бренда» (я, правда, никогда не участвовала в таком семинаре). Логично: человек давно уже стал товаром, так почему ж ему не стать брендовым товаром? Ведь современный потребитель стремится покупать только брендовые товары.
Брендовый товар стоит в разы больше товара no name при ровно тех же потребительских (и всех прочих) свойствах. В большинстве случаев их и изготовляют-то на одной и той же китайской фабрике. А уж компоненты для всех них – вне сомнения, «из одной бочки наливают». Но тем не менее – брендовое стоит в разы дороже. Это уж поверьте работнику торговли со стажем.
Разумеется, сами торговцы оспаривают идентичность брендовых и небрендовых товаров, но делают это всё менее настойчиво, скорее ритуально, по привычке. Сейчас вообще всё меньше разговоров о реальных физических свойствах товаров. Какая, в самом деле, разница тепла ли куртка, если такую носит сам Дима Билан? О физических свойствах товаров пекутся только в самой низкой нише: об этом говорят разве что с бабульками на рынках да в подземных переходах. А пригламуренной публике подавай марку и престиж.
Сегодня всё меньше рекламы, упирающей на реальные свойства рекламируемых предметов (сладкий, вкусный, тёплый, быстрый) – это прошлый век. Сегодня говорят о «правильном пиве», о будущем, которое «зависит от тебя» — т.е. о предметах виртуально-престижных. Кому охота пить неправильное или не контролировать своё будущее? Вот именно! Значит, надо покупать.
Именно поэтому производители предпочитают вкладываться гораздо больше в бренд, чем в реальный товар. Ощущение такое, что товар – всё больше превращается в докучный придаток к бренду. Успешные предприниматели – это те, кому удалось реализовать такую схему: раскрутить бренд, а потом продать его. И отдыхать. И это логично. Раскрученный сильный бренд стоит в наши дни гораздо больше, чем фабрика, производящая соответствующие товары. Фабрика, производившая когда-то сковородки и пр. под маркой «Тефаль» давно закрылась, сама фирма, кажется, разорилась. А бренд – продан. И продолжает жить и зарабатывать деньги своим хозяевам.
Брендируется в наши дни буквально всё. Включая такие вещи, которые вроде бы представляют собой чистую функцию, вроде швабры, унитаза или кастрюли. Тем не менее, и в этой области есть свои фавориты и аутсайдеры престижа. Однажды я познакомилась с одной гламурной дамой и оказалась у неё дома. ВСЕ предметы в ванной и на кухне у неё были самых дорогих брендов. Заметив, что я задержала на чём-то взгляд, она прокомментировала: «Я стараюсь, чтобы всё, к чему прикасается моя рука, было самой хорошей марки».
Современный человек, когда покупает, платит не за свойства товара, а за прирост самоуважения, самооценки. В какой-то мере так было и раньше, но сегодня это явление разрослось, и стало ведущим и глобальным.
Почему именно сегодня людям так исступлённо нужен бренд?
Это суррогат уважения. А уважение человеку очень нужно, нужно ощущение какой-то своей значимости, ценности. Без этого невыносимо жить. Недаром выпивохи выясняют вечный вопрос: «Ты меня уважаешь?». Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке: уважения хочется каждому, но на трезвяк об этом помалкивают.
А за что его уважать-то – безвестного офисного сидельца, песчинку гонимую ветром? Да и кто будет уважать? Его и знать-то никто не знает. Он живёт в маленькой клеточке блочной громады, не зная ни соседей, ни жителей своей улицы – никого. Он не принадлежит ни к какому сообществу по месту жительства – это факт известный-преизвестный. По месту жительства он просто ночует: недаром районы блочных громад прозваны спальными. Он мотается на работу, отдавая транспорту изрядную часть своих силёнок, но и работа редко даёт толику уважения. Прежде всего, для огромного большинства работа эта – нечто случайное и временное. У него чаще всего и профессии-то никакой нет, разве что диплом какого-нибудь «финансово-юридического». Посидел здесь – пошёл туда. А ведь хочется, чтоб уважали, чтоб ты принадлежал к какому-то кругу, сообществу, и не к абы какому, а к кругу ценных и значимых. Уважали чтоб…
И тут на помощь приходит бренд. Приходит на мягких лапах, под видом друга. Как алкоголь. «Купи Х, — шепчет бренд – и тебя будут уважать». И он покупает. В первую очередь, разумеется, наш герой сам себя начинает больше уважать, потому что другим-то на него наплевать. «Мало того, — шепчет бренд, — ты будешь принадлежать к кругу избранных, которые тоже покупают Х. Ну, пускай не избранных, но всё-таки и не завалящих. Не замухрышек-нищебродов-замкадышей. Ты уже не один – ты с нами. С этими, у которых Х.»
Это даёт надежду. На что надежду? Ну, что парень, имеющий ЭТО, не может затеряться в жизни. И в конечном итоге всё будет Кока-Кола. А надежда она, сами знаете, дорогого стоит.
Это тоже своего рода болезненная приспособительная реакция к ужасу пустопорожней жизни – без смысла, без цели, без осознания себя.
Вот зачем нужен человеку бренд.

Прекариат: другой ракурс

Гай Стэндинг, как и большинство авторов, рассматривает прекариат с позиции, так сказать, охранительной: прекарии, по его мнению, того гляди взбунтуются и разнесут существующий порядок в щепки. Поэтому-де нужно реализовать концепцию безусловного основного дохода, то есть гарантированного государством денежного довольствия каждому гражданину. Попросту говоря, превратить временных и невнятных, но всё-таки работников во вполне легальных тунеядцев — прямой аналог римских пролетариев эпохи упадка, которым от казны полагались хлеб и зрелища.
Нельзя исключать такой исход: им, словно марксову пролетариату, нечего терять: от глобального пирога их отодвинули. Но в отличии от того пролетариата эти люди разобщены, плохо понимают происходящее и постоянно влекомы смутной надеждой: вот-вот что-то получится, куда-то устроюсь, разбогатею… А не устроюсь – сам виноват, не вписался в рынок. Так что этот класс, похоже, ещё долго не станет «классом для себя», выражаясь в марксистских терминах.
О прекариате много пишут в аспекте социально-сочувственном: как бедолагам солоно приходится. Вот и Ле Пен в числе прочих социальных проблем указывает на то, что «число краткосрочных работ дошло до тридцати процентов». Кстати, это не такая уж гигантская цифра: в Южной Корее, как пишет Гай Стэндинг в своей книжке, более половины всех трудящихся заняты на временных, «нерегулярных» работах.
Но у явления прекариата есть и другой важный аспект. Они, эти горемыки, — мощное орудие деградации всех сторон жизни. Они – неумехи. Не по своей вине, но факт остаётся фактом: неумехи. При том, что слово «профессионал», «профессиональный» — с языка не сходит – неумехи заполняют всё жизненное пространство. Уровень исполнения работ – любых – всё ниже, и он катится под уклон.
Найти сегодня знающего специалиста и умелого работника — невероятная удача. С кем ни поговори – от домохозяек до предпринимателей – все вздыхают и разводят руками: невозможно найти умелого человека. Если вдруг встретишь – считай, повезло; не всякому такая везуха выпадает. Умелого в чём? Да в чём угодно: от поклейки обоев до преподавания математики в школе. Директор школы, где учится моя дочка, печалится: никакими силами невозможно найти умелого педагога. При этом зарплаты учителей в Москве – приличные. Дело не в зарплате.
Работник космической отрасли недавно признался: непонятно, что будет, когда вымрут старики, которые ещё что-то умели. И дело тут не чисто в деньгах. Дело в том, что человек должен быть настроен на работу, а не на то, чтобы пересидеть, пока не подвернётся что-то позабористей. Человек заурядных способностей и даже неважной подготовки может научиться – если стремится к результату и верит в своё дело. Но для того, чтоб научиться – надо вложить в дело время жизни. По-другому не выходит. Существует представление, что специалистом человека делают 10 000 часов, отработанных по специальности. Не трудитесь считать: это пять лет полновесной работы на полный рабочий день. И кто может этим похвастаться? Даже если он и отсидит пять лет на одном месте (что не типично), рассылая резюме туда-сюда – будет он вкладываться в эту работу? Скорее всего – нет. Так оно и оказывается на самом деле.
Вообще, распространённое представление, что-де заплати больше – и человек будет хорошо работать, — неверно. Человек работает ровно так, как умеет. Если не умеет – толку от него не добьёшься, сколько ни плати.
Отсюда становится до прозрачности ясно, почему образовательные реформы имеют столь бледный, а часто и прямо смехотворный вид. Кого мы собираемся готовить? Для какой цели? Ах, образованного человека? Для чего – для светского small talk’ a? Если б мы готовили работников народного хозяйства, тогда можно было бы обсудить и прийти к выводу, чему и как учить, а так, как сейчас, — невозможно. В принципе. Эта задача не имеет решения, как пойти туда не знаю куда.
Скажу больше. Если бы каким-то непостижимым образом наша школа – средняя и высшая – начала замечательно, превосходно, лучше всех в мире учить, школяры не стали бы учиться. Буквально по старинному студенческому присловью: «Ему давали хорошее образование, но он его не взял». Не возьмут они! Потому что они поступают и учатся – ни для чего. Просто так учатся – чтоб продлить счастливое детство, потому что родители велели, потому что все так делают, потому что иначе возьмут в армию. Но вовсе не затем, чтобы научиться чему-то и ЭТО делать. Они же видят, как всё устроено в жизни, как работают их родители и знакомые. Так чего ж суетиться-то лишний раз, когда по специальности никто не работает? Да и нет её, по сути дела – специальности, так, запись в дипломе. Конечно, всегда есть исключения, встречаются люди, бескорыстно любящие знание, но я говорю о массовых процессах.
Теперь я перехожу к самому увлекательному вопросу: что со всем этим делать?
Я уже писала, что мы – наша страна, наш народ – находимся накануне больших перемен. Они висят в воздухе. В порядке дня стоит переход от разрушения – к созиданию, к творчеству новых ценностей. Не делить нефтяные доходы, а создавать передовую промышленность и сельское хозяйство, достойные нашего народа и нашей страны. Это вчерашний день – говорите? Сейчас экономика знаний? Ну что ж, знания так знания. Правда, по утрам отсталый народ на хлеб не знания намазывает – всё сыр с маслом норовит. Но знания, конечно, очень нужны. Для того, чтобы наладить производство в стране всего того, что требуется народу. Для такой большой страны, как наша, это вполне реалистичная задача.
Как только мы перейдём от разрушения и латания дыр на живую нитку – к созиданию и развитию, перед нами во весь рост встанет проблема кадрового дефицита. Да что дефицита – голода. Это будет самая-самая серьёзная проблема. Что кадры решают всё – это абсолютная истина, которой проникается любой, кто берётся сегодня за любое практическое дело. И каждый, кто берётся, немедленно осознаёт, в какой кадровой пустыне он находится. Ну что ж – надо выбираться.
Намечу некоторые важнейшие пути.
* Мобилизационная экономика: государство берёт в свои руки профессиональную подготовку всех уровней. Надо относиться к этому как к важнейшему общегосударственному делу. Готовить нужно тех, кто нужен, а не филолого-политологов. 9/10 гуманитарных специальностей закрываются или переводятся в статус народных университетов культуры.
* Обучение происходит строго за казённый счёт с выплатой стипендии, на которую можно прокормиться. Обязательное распределение после вуза. Хорошо, если при поступлении человек (примерно) знает, куда его пошлют. Для многих гарантия рабочего места – огромная радость и облегчение. Сколько времени должен отработать человек по распределению? Мне кажется, не менее пяти лет: именно за эти пять лет человек становится специалистом, врастает корнями в своё дело. Очень вероятно, что он так и останется там, куда его послали.
Принцип: лучше учишься – лучше распределение. Любопытно, что такой принцип распределения выпускников юнкерского училища описан в повести Куприна «Юнкера». Таким же он был в 50-е годы, когда мой отец заканчивал институт. Он был отличником, и ему предоставлялось выбрать из полного списка вакансий, и он выбрал Коломенский машиностроительный завод. Все студенты были ранжированы по успеваемости и выбирали себе место в порядке убывания успехов в учёбе. Мне кажется, это просто, практично и справедливо. И тогда, надо сказать, люди подлинно учились – просто потому, что видели ясную перспективу. Кстати, родители рассказывали, что уклоняющегося от распределения могли водворить на место едва не с милицией. Но среди их знакомых таких не было: распределение ощущалось как норма жизни – а как иначе-то?
Любопытно, что кое-где сегодня робко начинают заводить такой порядок. Приятель моей дочки, такой же выпускник школы, как она, живущий в Нижнем Тагиле, намеревается поступать в педагогический институт. Местные власти считают, что в школах недостаточно мужчин, и стимулируют поступление мальчиков в педвузы. Я не знаю всех условий, но знаю, что участник этой программы должен потом отработать пять лет там, куда пошлют. Но это всё точечные инициативы, а нужно, чтобы это стало нормой.
Вообще, пора сделать так, чтобы отъезд в дальние края по распределению стал нормой жизни. Это нужно пропагандировать, воспевать, романтизировать, ну и стимулировать материально, конечно. Нынешнее поколение молодых, уверена, воспримет это дело с энтузиазмом. Нам надо осваивать нашу землю, а не жаться к городам-миллионникам. Очевидно, что для такого дела нужен народнохозяйственный план. Что такое план, напомню: это задачи, сроки, ресурсы, ответственные, увязка с другими планами. План не имеет ничего общего с национальными программами, дорожными картами и т.п. – это другой жанр.
* Основной массе – среднее специальное образование.
Если сейчас стоит задача как можно дольше учить молодёжь, чтобы она не бузила и была вроде как при деле, то при переходе к созидательной экономике, потребуется, напротив, сделать так, чтобы люди начинали работать не в 23 года, а в среднем лет в 20. Это вполне возможно, если люди в своём большинстве будут получать среднее специальное образование Что это значит – я об этом много писала. Высшее образование должны получать процентов десять, но это должно быть подлинно высшее образование, направленное на производство новых знаний. То, что касается использования знаний уже имеющихся, — это всё компетенция среднего специального образования. Таких работ в народном хозяйстве больше всего…

Источник
Система Orphus

4 мнения

Только состоящие в ополчении и вошедшие под своей учётной записью пользователи могут оставлять мнения.